В маленькой, но уютной квартире города Комсомольска пахнет пирогами и временем. Александра Александровна Бахвалова, несмотря на свои 92 года, встречает нас ясным взглядом. Её руки, узловатые от прожитых лет и непосильного с детства труда, лежат спокойно на коленях. Её воспоминания — не просто рассказ. Это скрупулёзная, лишённая пафоса хроника жизни целого поколения, где личное горе тонуло в море коллективного труда, а слово «Родина» было не абстракцией, а полем, которое нужно было вспахать, засеять и убрать, чтобы не умереть с голоду.
— Александра Андреевна, давайте перенесёмся в самое начало. Ваше довоенное детство, семья. Каким вам запомнился тот последний мирный день?
— Родилась я в тридцать третьем году, — начинает она, и голос её, тихий, но твёрдый, сразу заполняет комнату. — В многодетной семье, я девятая была. Война грянула, когда мне только-только восемь лет исполнилось. И всё, про детство можно было забыть. Моим университетами стали не школа, а колхозное поле. Самое первое, что запомнила, — хождение на прополку с мамой и сестрой Юлей, которая была старше меня на пять лет. Они меня, малую, приучали: вот эту сорную травку — выщипывать с корнем, а вот эту, культурную, — осторожно обходить. Моей задачей было вытаскивать выполотую траву на межу, на специальную тележечку, чтобы потом домой везти — на корм скоту. Без той травы корову не прокормить, а без коровы — семью. Так с малых лет и усвоила: всё в жизни взаимосвязано, и твой труд — это кирпичик в общем выживании.
— А тот самый, чёрный день — 22 июня 1941 года? Он врезался в память? Как узнали о войне?
Она замолкает, её взгляд уходит куда-то вглубь себя, в те далёкие годы. Голос становится тише, в нём проскальзывает старая, занозами сидящая в сердце боль.
— Как объявили, что война… у меня ведь… — она делает паузу, переводит дух. — Четыре брата сразу на фронте оказались. Старший, Иван, с восемнадцатого года рождения, он ещё до войны ушёл служить в морфлот, на Чёрное море. Помню, как он на побывку приезжал, в бескозырке, сильный… Мы на него смотрели как на героя. И вот — всё. Опустел дом. Их никуда не пускали, ни домой, никуда. Писал он письма, «треугольнички». Описывал, что они не на кораблях, а при аэродромах, бомбы на самолёты подвешивали, моряками сухопутными числились.
— Береговые части, значит?
—Да, береговые, — кивает она. — Другой брат, Василий, он постарше был, семейный уже, тоже сразу забрали. Письма писали, конечно. А я-то читать ещё не умела, в школу только в восемь лет пошла, в первый класс. Эти солдатские «треугольнички» и «секретки» — до сих пор храню, заветная святыня. А вот от Алексея, младшенького, уже после Победы похоронка пришла. Из Польши. В польском городе он похоронен. Что с ним случилось, как погиб — так мне никто и не объяснил. Приезжал какой-то мужчина, с отцом о чём-то долго и тихо разговаривал на кухне. Я подслушивала, но ничего не поняла. Отец потом молчал, закуривал. А я видела — у него глаза мокрые. С тех пор и поняла: есть горе, о котором не кричат, а носят в себе, как ношу. И чтобы его вынести, надо работать. День за днём, не разгибаясь. Так и жили: работа, работа, работа…
— Вы всю войну провели в своей деревне? Не эвакуировались?
— Да где там эвакуироваться… Село Санково, Гаврилов-Посадский район. Я там до пятидесятых годов прожила, до 22 лет. И за эти годы прошла все круги крестьянского труда. И жгучую лебеду, что руки до волдырей разъедала, косой косила, и картошку сажала — сначала борозду за лошадью проходила, а потом, когда наши мальчишки с армии вернулись, уже на картофелесажалке за трактором. Техники своей не было, нам её Машинно-тракторная станция давала. А хлеб… Хлеб убирали вручную, всей семьёй: мама, Юля и я, самая маленькая.
Юля рожь косой-литовкой вымахивала, я следом шла, снопы подбирала. А мама, сзади нас, их вязала и складывала в «бабки» или «кресты» — чтоб зерно не мочило дождём и не гнило. Потом молотьба. Привозили нам на поле молотилку, «полусковородку» как мы её звали. Пыль стояла столбом, едкая, въедливая, на зубах хрустела. Дышать нечем. Но если ветерок подует — уже счастье, можно глотнуть свежего воздуха. Стоишь, бывало, у этой оглушающей машины, и нет ни дня, ни ночи, есть только эта бесконечная работа. А когда всё с полей уберут, начиналось сеноуборка. Солому мы в овины складывали. Мне, уже повзрослевшей, доверили с одним стариком, ему лет семьдесят было, скирды метать. Он наверху стоял, а я ему снопы подавала, да так, чтобы колосьями внутрь. А он только укладывает да притаптывает: «Аккуратней, Саня, аккуратней!». Вот так и выучилась — от старших, в деле.
— Самое тяжёлое, что пришлось пережить? Голод, холод, постоянный страх?
— Знаете, голода в нашей деревне, в отличие от городов, не было. Спасались своими участками, у всех по сорок соток земли было. Лошадь из колхоза давали, чтобы вспахать. Мы и просо сеяли, и полоску ржи, и картошки всегда сажали много. Выживали своим хозяйством. А вот те, кто не трудился, у них действительно беда была. Была у нас одна семья, Деменьковы, по дедушке их так звали… Ленивые, нерадивые. Весной, бывало, мама в погреб спустится, а там кадка с солёными огурцами недоедена стоит. Она нам с Юлей и говорит: «Несите Деменьковым, может, они ещё пригодятся». И мы несли это глиняное блюдо, полное огурцов. Они всё до единого съедали. А сами ничего для себя не заготовляли, не солили, не сажали. Вот в чём их беда-то была. А я, хоть и маленькая, всегда в делах, всегда в работе. И гуляли, конечно, с подружками, но редко. Время было не для гулянок.
— А День Победы? Каким он вам запомнился?
Лицо Александры Андреевны озаряется редкой, светло-печальной улыбкой.
— День Победы мы в школе встречали. Учились уже, в четвертом классе, наверное. Вдруг — крики, шум: «Война кончилась!». Кто-то из старших девчонок красный платок достал, привязали к палке — вот вам и знамя. И мы, ребятня, с этим флагом по деревне бежим, орем от радости. А выбегаем на центральную улицу, а там тётка Наталья, соседка наша, уже гармошку достала и пляшет! Вот так и встретили. Ликование было, конечно, всеобщее. Но и слёзы тоже… потому что не всех дождались. Не все братья вернулись.
— Александра Андреевна, а как война и вся эта жизнь повлияли на ваш характер, на ваше отношение к жизни? Вы в партии состояли, я слышал?
— В партии была, да, — подтверждает она. — Документы до сих пор храню. Как вступала? Работали мы, ходили на собрания. А потом, когда начались в девяностые эти… заворухи, все из партии бежать. А я — нет. Не стала заявление писать. Не вижу за собой такой вины, чтобы от своих убеждений отрекаться. А насчёт отношения к жизни… Мы были люди простые, небалованные. Девять человек в семье выросли — и никто ни на кого не надеялся. Все на своих ногах. И я так же. Надо работать — вот и весь секрет. И Родину любить надо. Для меня она — вот это село Санково, эти поля, эти люди. Я ни с кем никогда не скандалила, ни на кого голос не повышала. Работала честно, и жила по совести.
— А что для вас значит «любить Родину»? Это вот эта деревня, а что-то большее? Ведь были же и общие, великие победы — тот же Гагарин в космосе?
— Ну, конечно! — оживляется она. — Мы же все радовались! Как Гагарин полетел — вся страна ликовала. Это же наша общая гордость была, ничуть не меньше, чем Победа. Хотя, знаете, в деревне-то у нас до пятьдесят третьего года и электричества-то не было. Помню, когда Сталина хоронили, соседка приёмник принесла, с батарейками, «на ушах», как мы говорили. И мы все, всем селом, у неё в избе собрались и слушали трансляцию. И плакали. Искренне. Нам при нём неплохо было, мы верили.
— Прожив такую долгую и трудную жизнь, о чём вы жалеете? Или, может, есть самый счастливый момент?
Она надолго задумывается, её взгляд становится отрешенным. Потом она смотрит на нас, и в уголках её глаз появляются лучики морщин.
— Вроде я правильно всё жила, — произносит она наконец, и тихий, хрипловатый смех вырывается из её груди. — Ха-ха-ха. Хороший ответ? Всё ровно, всё хорошо. Всё ясно.
— А самый счастливый момент можете вспомнить?
—Да нет, вроде… — она разводит руками. — Всё ровно, всё хорошо. Всё ясно.
В её словах — не отсутствие эмоций, а философия целого поколения, для которого не было места рефлексии, а было дело. Для которого счастьем была сама жизнь, сохранённая, выстраданная, вымоленная у войны трудом миллионов таких же, как она. Её история — это скрижаль, написанная не чернилами, а позёмкой на заснеженном поле, мозолями на детских руках и немой болью в глазах отца, получившего похоронку. Это и счастье от честно выполненной работы, безграничная радость от Победы, в которую вложен и её детский труд. Это — суровый упрёк нашему времени, погрязшему в потребительстве и разобщённости. Упрёк в том, что истинная сила — в братстве трудящихся, в могучем единстве народа-победителя, чьи руки ковали тогда и куют сейчас великую Победу, и чей коллективный дух есть главное достояние страны, а не эгоистичное стремление к личному обогащению.
Николай Захаров