Меню Закрыть

Жить-то когда начнём?

Как рабочий человек своё место в обществе искал

 

 

Владимир Дудинский, Лежневский район

Жизнь Алексей начинал правиль­но. Получив в поселковой школе аттестат зрелости, подался учиться. Да не куда-нибудь, а в Ленинград – культурную столицу страны. С дипломом железнодорожного мастера и комсомольской путёвкой поехал строить Байкало-Амур­скую магистраль. Там и обзавёлся семьёй. Нелегко, конечно, приходилось. Днём – изнурительная работа, по вечерам – ма­лые дети. Но молодость есть молодость. Зачитывался ночами Чеховым, Горьким, Салтыковым-Щедриным.

Но вот что-то застопорилось на прокладке знаменитой до­роги. Не по вине Алексея. В экономике страны что-то тресну­ло. И началось… То рельсы со шпалами не подвезут, то горю­чее, то зарплату задержат. Нервная обстановка на работе не­вольно сказалась и на семейной жизни. Всё чаще Алексея стала посещать мысль: а не вернуться ли на родину, в свои иванов­ские края? Жена-сибирячка и слышать об этом не хотела. Алексей понимал её: держит родина. А вот ему жить здесь становилось невмоготу. Так лишь с одним чемоданом и объявился он в ро­дительском доме. Точнее – в доме матери, отца в живых уже не было. Кстати, об отце Алексея стоит сказать особо. Родом он из Прибалтики. С Лёшиной матерью, фронтовой медсестрой, сошлись в войну. В этом ничего удивительного нет. Война не только разлучала людей, но кому-то дарила ра­дость встречи.

Вернувшись на родину, Алексей с головой окунулся в работу. Благо на местной текстильной фабрике мастер, умеющий всё, оказался как нельзя кстати. И платили хорошо. Так что иногда удавалось посылать денежки детям. Но… В стране опять что-то случилось. Телевизор уста­ми Гайдара вещал о каких-то реформах, которые обещали сво­боду, равенство, счастье. Только в посёлке, как и во всей стра­не, всё пошло почему-то кувырком. Фабрика остановилась. Пришлось перебиваться случайными заработками. При встречах с бывшими одноклассниками узнавал, что и они в таком же положении. Местные мужики во всех грехах обвиняли власть – от поселковой до московской. «Наши пра­вители почему-то всегда мыслят только масштабно – о стране, в лучшем случае о народе, – рассуждали они. – А если подумать не о стране, не о народе, а о человеке? Нужны ли ему эти реформы, что они ему дадут, как он будет жить, и выживет ли вообще? До этого никому дела нет».

Устроится Алексей в одно место – его закроют. Устроится в другое – там банкротство. Благо ещё, руки у Алексея золотые. Сантехнику ли наладить, мотоцикл ли починить, топором крыльцо поправить… Всё ему было под силу, всё делал легко, с удовольствием. Это он переложил у соседа развали­вающуюся от дождей и ветра печную трубу, помог построить баню, возвёл крепкий забор… Перебиваясь разовыми заработками, иногда говорил: «Понимаю, что менять жизнь надо. А как менять? Семьи нет, работы постоянной нет… Маета одна».

Помню, стучит однажды в окно. Рань ранняя – шесть утра. Волосы взъерошены. Сам какой-то растрёпанный.

– Случилось что? – кричу ему.

– Да нет, не случилось, просто поговорить хочется.

– Так ведь шесть утра…

– Ну и что? Жизнь длинная, ещё выспимся… «Выспимся… – ворчу я про себя. – Как выпить, так есть с кем, а поговорить – не с кем». Но сдаюсь. Выхожу в палисадник, сажусь рядом с Алексеем на лавочку. Густой туман ещё за­стилает луг, прохлада раннего утра сразу проникает под одеж­ду. Зябко!

– Ты уж извини, – виновато говорит он, – у нас на улице, сам знаешь, не с кем погуторить по душам. Вот скажи мне, куда мы идём? Когда этот бар­дак закончится?

– Кто это мы? – будто не догадываюсь я.

– Ну, страна наша, Россия.

– Лёш, ты попроще что-нибудь спроси. Не готов я в шесть утра, спросонья глобальные проблемы обсуждать. Давай луч­ше о футболе или ещё о чём.

– Хорошо, давай не глобальные. Взять наш посёлок. Лю­дей на фабрике за ворота выставили? Выставили. Сотни людей остались без работы. Молокозавод взорвали? Взорвали. Хлебозавод раз­рушили? Разрушили. Совхоз с молотка продали? Продали. И куда теперь мужику податься? Выживай, как знаешь! А я дол­жен деньги зарабатывать, себя кормить-обувать, детям послать. Изо дня в день с этой мыслью засыпаешь, с ней и встаёшь. Состояние не проходящего стресса. Вроде и войны нет, кото­рую родители пережили, а неспокойно на душе. Нет, это что же надо было сделать, чтобы фабрику нашу до ручки довести? Двести лет работала и проблем не знала. Старики говорят, даже в войну все станочки стучали.

Докурив вторую за утро сигарету, Алексей в сердцах бросил окурок в росную молодую траву. Для верности придавил каб­луком резинового сапога и, не дожидаясь моего комментария по поводу своих мыслей, продолжил:

– Да нет, просто надоел этот бардак. Когда тебя за человека не считают. Вот сейчас я устроился на грибоварку. Каждый день – двадцать километров туда, двадцать обратно. Но это – полбеды. А вот захочет хозяин меня уволить, и уволит. Хоть завтра, я даже не пикну. Потому что он не просто хозяин – собственник. А я тог­да кто? Раб бесправный?

– Ну, почему бесправный? Есть же профсоюз? Прокурату­ра, наконец? Любое увольнение должно быть по закону, моти­вировано.

– Профсоюз? Ты где его видел последний раз? Кто тебе позволит профсоюз на частном предприятии? Прокуратура… Будут ли они меня, простого работягу, защищать? Не будут. То, что наш посёлок сдох, мне ясно, а работает ли страна? Ва­рим ли мы сталь, ткём ли ситцы, пашем ли землю? Чем в дру­гих-то местах народ занят? Хотя наверняка варим, ткём и па­шем. А значит, сталевары всё так же парятся в горячих цехах, доярки чуть свет по грязи на ферму бегут, шахтёры своей жизнью рискуют. Почему же мы ничего не знаем об этом?

А рабочего человека сегодня не видать, – всё больше распалялся Алексей. – Он стал неинтерес­ным, второсортным. Кинут ему мизерную подачку, и скажи спасибо. А вы бы послушали простых людей, что они о власти говорят, как живут, о чём думают. Нет, сделали из рабочих лю­дей быдло. А мы, между прочим, в техникуме тоже когда-то Маркса почитывали и о законе прибавочной стоимости слышали. Так что не надо крохоборов из нас делать.

– Философствуешь?

– Почему философствую? Рассуждаю. Слова такие вспо­минаю – гегемон, пролетариат, союз серпа и молота… Где всё это? Зато чиновников – пруд пруди. На каждом стуле уже по два человека сидят. Сидят и работу себе придумывают, зарпла­ты свои отмывают. Чтоб шило им в бок! Населения в стране всё меньше, а чиновников всё больше? От какой такой заразы эти паразиты плодятся? Они же за счёт наших мозолей жиру­ют. Тех же токарей, слесарей, трактористов, швей…

Но власть ещё спохватится, – сплюнул Алексей. – Потому что хлеб кому-то надо растить? Надо! А поезда водить, грязь в боль­ницах убирать, дороги строить кто будет? Спохватятся! Только поздно не было бы. Куда идём? Нет, что-то у нас в стране не то. Малый бизнес… Средний бизнес… Это что же, и мне идти на барахолку, на тридцатиградусном морозе торговать китайским ширпотребом?

В одночасье хотят предпринимателей из нас сделать. И ни­кто не учёл, что мы люди-то ещё советские, артельные, при­выкшие работать коллективно. Да во все времена у нас в по­сёлке один предприниматель был. До революции – фабрикант, а потом – директор фабрики. Остальным-то что предпринимать? Работать надо! У станочка, за рулём, в поле. Кому где сподруч­нее. А то ведь до чего дошли: автомобили – все зарубежные, холодильники, стиральные машины, пылесосы, телевизоры, часы и даже бритвенные приборы – сплошной импорт. У нас что, уже руки отсохли? Все позиции сдали. Что осталось свое­го, российского? Водка, валенки да автомат «АК». Так, может быть, пригласить на наши заводы и фабрики зарубежных спе­циалистов? Японцев, немцев, шведов, а теперь вот и китайцев. Пусть научат. А отечественных недоучек с липовыми диплома­ми повыгнать. Царь, кажется, так и делал.

Или вот взять дороги. Таких отвратительных дорог у нас в посёлке никогда не было. И это – при областном-то депутате-дорожнике? Местная власть одно талдычит – нет денег. А когда они у неё были? Нет денег – поезжай к губернатору. Сиди у него в приёмной день, два, неделю, пока нужную бумагу не подпишет. Только ведь к губернатору, пойди, и на порог не пустят. Отгородилась власть от народа. Кругом охрана, одна охрана. Как сторожевые псы. Власть от народа охраняют.

Алексей с досады махнул рукой и достал очередную сигарету.

– Ишь, как купола-то вызолотило, – неожиданно обронил он, устремив взор в сторону возвышающейся на горе церкви. Она и впрямь, будто огромная белая птица с позолоченными куполами, как бы накрывала собой окружающие дома. На фоне безликой поселковой застройки храм выглядел шедевром ар­хитектуры.

– Только скажи мне, как же так получается: хра­мов в стране – всё больше, батюшек всё больше, но и тюрем всё больше? Нет логики. Выходит, не доходят до людей божьи заповеди. А всё потому, что власть толкает на прегрешения. Если нет у человека работы, значит, нет у него и денег на пропита­ние. Но кушать хочется. И идёт человек воровать, грабить, тор­говать наркотой.

– Вот ты сам и ответил на свой вопрос. Чего же тут непо­нятного?

Работяга, а ведь, по сути, не только местеч­ковые проблемы Алексея волновали. И потому в глубине души я во многом с ним соглашался. А как не согласиться, если сама жизнь демонстрирует это. Вспомнить хотя бы такой факт. За последние годы три прези­дента приезжали в Иваново – Горбачёв, Путин и Медведев. Это ж небывалый случай в истории края. Президенты! Куда уж выше? Приезжали, смотрели, с местными чиновниками гово­рили. И что изменилось? Как чахли наши фабрики и заводы, так и продолжают чахнуть. Как мучился мужик в поисках на­стоящей работы, так и мучается.

– А я вот пенсию надумал оформлять, – неожиданно сказал Алексей. – Как бывшему железнодорожнику мне она уже положена. Только вот закавыка: уйму спра­вок надо собрать. Половину из них – в Хабаровском крае. Это, на какие же шиши я туда поеду? Бюрократия, какая бюрокра­тия! Ну, не глупость ли?

…Как-то по осени при очередной встрече Алексей грустно признался:

– Беда у меня, врачи в лёгких какую-то дрянь нашли. Лад­но, хоть пенсию успел оформить. Правда, ни разу не получил ещё. То всё какие-то справки требовали, то специалист в собесе в отпуск ушла. Словом, канитель одна. Если бы мы так на БАМе работали. Вот по телевизору депутаты выступают, всякие учёные мужи. Но почему никто не научит, как прожить на зарплату в три ты­сячи рублей, из которых половину надо отдать за коммуналку?

Алексей попросил в долг пятьсот рублей. Занимал он у меня не в первый раз. И всегда честно и вовремя отдавал долг. Я дал. Потом ещё дважды по пятьсот ссужал. Потому что пенсию Лёше так и не несли, а заработать на хлеб он уже не мог. Слёг в больницу. В короткие от лечения перерывы приезжал из города домой. И запивал… То ли хотел водкой недуг побороть, то ли забыться, боль нестерпимую по­давить. Жил он к этому времени уже совершенно один. Мать сразил инсульт, и сёстры Алексея увезли её в город. На что Алексей пил и как питался, одному Богу известно. А тут ещё новость: в марте в доме Алексея случился пожар. Причина банальна – заснул с непотушенной папиросой. Я по­спешил на дачу, и сразу – к Алексею. Смотрю, снаружи дом цел, только оконные рамы повреждены, да серая краска от жары на обшивке пузырями вздулась. Алексей встречает молча. Он худ и бледен. Внутри дома – сплошная чернота и едкий за­пах гари. С потолка лохмотьями свисают остатки синтетичес­кой плитки. Электричество отключено. Газовое отопление – тоже. Оттого в доме, моментально пробирающая до костей, сырая стужа.

– Как же ты тут с больными-то лёгкими?

Вместо ответа Алексей начинает рассказывать, как он пытался справиться с пожаром:

– Я потушил бы его, если бы вот не этот потолок. Синтети­ческие плитки начали плавиться и огнём потекли мне на голо­ву, за воротник. Тут уж я не выдержал и выбежал на улицу. Со­седи вызвали пожарную машину. А она у нас, сам знаешь, за двадцать километров. Да ещё по сугробам к дому подъехать надо. Но ничего, сейчас пока русскую печку потоплю, подключу элект­ричество, а там и тепло не за горами. Ты уж извини, пенсию я пока так и не получил. Потерпишь с долгом?

Это была наша последняя встреча. Через месяц Алексея не стало. В каких муках он умирал, я не знаю. Только известно, что уходил из этой жизни в одиночестве. Всего скорее, го­лодный и в холодном доме. Потому что несколько дней не вста­вал вовсе. Мне вспомнились его горькие слова:

– Вот даже богатые из страны тысячами бегут, а мне, голы­шу, куда дальше своего посёлка податься? Разве только на клад­бище. Если ты не нужен своей стране, если нет смысла жизни, тебя не спасут ни самые лучшие книжки, ни природа, а в бога я никогда не верил.

…Похоронили его скромно на сельском кладбище, рядом с отцом. Потом были поминки. Собрались немногочисленные родственники да несколько мужиков с улицы. На поминках со­седка вручила мне полторы тысячи рублей – долг Алексея. «Всё наказывал: обязательно передай».

По сельским меркам поминальный стол не был беден. Все присутствующие молча встали, подняли стопки с водкой. Выпили, заку­сили. Казалось бы, надо ещё что-то говорить об усопшем, но все молчали. В душе, наверное, каждый осознавал: не героя похоронили, простого работягу, что тут говорить. Потом, видимо, водка сделала своё дело, послышалось: «Рано ушёл». – «Ему жить бы ещё да жить». – «Да, не его очередь». И это были спра­ведливые слова. Но обращённые, как мне казалось, в никуда.

А так хотелось, чтобы люди задумались, задались вопро­сом: «А почему ушёл? И кто в этом виноват?» Ведь если есть следствие, значит, есть тому и причины. И тяжёлая болезнь Алексея не причина, а тоже следствие. Следствие того, что го­сударство, обещающее своей Конституцией каждому человеку множество различных гарантий, не выполняет их. Сначала была загнана в тупик великая стройка БАМ, лишив Алексея заработка и заставив сняться с обжитого места. Потом гайдаровские ре­формы сделали его рабом у хозяина. Не принимались тогда во внимание ни человеческая психология, ни человеческие судь­бы, ни определённые законы существования общества и госу­дарства. Власть нарушила простую истину: «Людям надо жить. Чтобы жить, надо работать. Чтобы работать, нужна работа».

Поминки подходили к концу, а мой мозг всё сверлил дав­ний, не дающий Алексею покоя, вопрос: «Скажи, когда жить-то начнём? Всё только выживаем»? Он ушёл в мир иной, так и не получив ответа.

Поделиться:
Приемная КПРФ. Оставьте сообщение.