Меню Закрыть

«Рыцарь советского образа». Статья в газете «Правда» к 100-летию советского писателя Константина Симонова

По страницам газеты «Правда», Арсений Замостьянов
2015-11-10 09:43.

Столетие Константина Симонова застало нас не в самой мирной атмосфере. Почти два года Донецк и Луганск существуют в прифронтовом режиме. Идут бои на Ближнем Востоке – и снова не без участия наших военных. А Симонов, получив воспитание в семье образцового краскома, красного командира, всю жизнь писал об армии, о солдатах, о победах и поражениях… И как любой настоящий офицер знал цену мирному небу, войну воспринимал как трагедию, а ратный труд – как самый благородный и героический. Наследие Константина Михайловича Симонова многообразно: всю жизнь он работал на износ. Потому что ощущал читательскую любовь, понимал, что его сло`ва ждут, что оно необходимо. Пожалуй, с наибольшей силой его талант выразился в стихах, которые Симонов писал и публиковал с юности. О стихах мы и поведём речь. О стихах и о мировоззрении поэта.

 

 

 

Слушать стихи

Жизнь часто отвлекала его от поэзии. Проза, театр, кино, общественная лямка, редакторская – всему Симонов отдавал долг и никогда не работал вполсилы. Тем дороже признание из тщательно продуманных, основательных симоновских воспоминаний, которое я сейчас приведу.

В 1954-м он после некоторого перерыва опять с головой ушёл в поэзию, написал целую книгу стихов. И обсудить её решил с самым строгим судьёй с Твардовским. Они не были закадычными друзьями, но… Обратимся к воспоминаниям Симонова.

«В те годы я жил совсем рядом, через улицу от «Нового мира», и, зайдя туда перед концом рабочего дня, затащил Твардовского к себе слушать стихи.

Он сел напротив меня за стол и, тяжело положив на него руки, немного нагнувшись вперёд, стал слушать терпеливо и внимательно, всю книгу подряд, не перебивая и не давая мне останавливаться. Когда я делал паузу между стихами, то встречался со взглядом, в котором ничего нельзя было прочесть.

Давай дальше, дальше…

Так я прочёл всю книгу.

Твардовский довольно долго молчал. Потом сказал:

Конечно, если ты перед кем-то поставишь вопрос так: или всё, или ничего, поёжатся, но в конце концов, на твою беду, напечатают всё. Но позволь нам взять в наш портфель только то, что или хорошо, или почти хорошо. А всё остальное твоя воля, где и как печатать!

Он поговорил несколько минут об одном особенно понравившемся ему стихотворении, потом, припоминая или по названиям, или по смыслу и загибая неторопливо пальцы, назвал и другие стихи, которые бы он взял. В рукописи книжки было тогда стихотворений двадцать пять тридцать, но для тех, что он выбрал, хватило пальцев на двух руках, ещё остались и незагнутые.

Ничего из других стихов не хочешь брать? спросил я,

Из других ничего не хочу, сказал он, поднял голову и посмотрел на меня прямо и очень внимательно. Знаю, можешь сказать мне в ответ, что я у себя в «Новом мире», бывало, и похуже того, от чего сейчас отказываюсь, печатал, и будешь прав. Но ведь ты сам редактор, сам знаешь, что, когда номер пора отправлять в типографию, а выбрать не из чего, бывает, и дерьмо ешь, а говоришь вкусно. Тут другой случай есть что и из чего выбирать. Я и выбрал. А ты уж сам решай обижаться тебе или не обижаться, соглашаться печатать у нас только это, а всё остальное где хочешь! или не соглашаться.

Я не обиделся и согласился, с той поправкой, что, поспорив немного, добавили к выбранным Твардовским ещё одно или два стихотворения, которые я считал в числе лучших. Добавили, впрочем, только после того, как я прочёл их ещё по одному разу». Вот такая встреча двух взыскательных художников, преданных поэзии, понимающих её по-разному, но объединённых судьбой, в том числе фронтовой.

Взлёт

Константин Симонов по происхождению дворянин. Его отец, Михаил Агафангелович Симонов, был царским генералом и Советскую власть не принял. Сын отца не помнил. Зато крепко любил отчима Александра Григорьевича Иванишева. Он полковник царской армии, ставший в Гражданскую красным командиром, на всю жизнь стал для писателя главным советчиком, мерилом честности и чести. А мать поэта, урождённая Александра Леонидовна Оболенская, и вовсе принадлежала к высшей аристократии. Но, в отличие от многих родственников, не бежала за границу после Октября. Молодые люди, воспитанные на нынешних стереотипах восприятия советской реальности, придут в изумление: и что же, сын царского генерала стал в СССР самым любимым поэтом, лауреатом всех премий, любимцем Сталина, членом Центральной ревизионной комиссии КПСС? Наконец, Героем Социалистического Труда?.. Своей судьбой он развенчивает один из чёрных мифов о советском времени. Таких мифов нагородили много. Есть хорошо оплачиваемый заказ: скомпрометировать народную власть, которая никому не позволяла распродавать страну…

Своих корней Симонов не скрывал, хотя и не афишировал. Всякие перекосы случались в нашей жизни. Они неизбежны. Но, чтобы стать советским человеком, требовалась не «чистая анкета». Тут дело в мировоззрении, в характере, в складе ума. В стихах Симонова есть всё, чем силён советский человек.

Первое всенародно известное стихотворение он написал и опубликовал в 1937 году. Оно называлось «Генерал»:

В горах этой ночью прохладно.

В разведке намаявшись днём,

Он греет холодные руки

Над жёлтым походным огнём.

В кофейнике кофе клокочет,

Солдаты усталые спят.

Над ним арагонские лавры

Тяжёлой листвой шелестят.

И кажется вдруг генералу,

Что это зелёной листвой

Родные венгерские липы

Шумят над его головой.

Это про венгерского коммуниста, писателя и военачальника Мате Залку, который сражался в Испании под именем «генерал Лукач». И как точно сказано: «В кофейнике кофе клокочет». Глагол найден незатёртый и запоминающийся. Это и есть поэзия. Многие читатели тогда были уверены, что Симонов сражается в Испании. Но на ту войну ему не удалось попасть. Боевое крещение он получит только на Халхин-Голе, сменив литинститутскую аудиторию на сапоги военкора.

Два раза не умирать…

Что же такое советский человек? Многие умы бьются сегодня над этой загадкой. Сколько лжи вокруг неё наворочено и от либералов, и от неочерносотенцев. А правда пробивается с трудом… Чтобы не обмануться, читайте Симонова. Советский характер прежде всего несгибаемый и нехвастливый. Он не пасует перед трудностями. Если впрягся, идёт к своей цели без малодушия. Не позволяет себе нытья, не обременяет общество, коллектив своими маленькими болячками и обидами. Умеет побеждать не только с наскока, но и терпением, выносливостью… Он сильный духом человек! «Семеро одного не ждут» это старинная народная мудрость. Но почти все пословицы и поговорки народа согласуются с советским укладом, потому что он органичен для трудового человека. И здесь можно вспомнить ещё одно крылатое выражение, пожалуй, ключевое для понимания тридцатых годов: «Нет таких крепостей, которых не могли бы взять большевики». Эти слова произнёс Сталин в 1928 году. И этот настрой Симонов выразил в стихах начала Великой войны, которые знал тогда наизусть едва ли не каждый советский школьник:

Учись, брат, барьеры брать!

Держись, мой мальчик: на свете

Два раза не умирать.

Ничто нас в жизни не может

Вышибить из седла!

Такая уж поговорка

У майора была.

Современная массовая культура навязывает нам противоположный образ молодого человека невротика и потребителя, у которого вся жизнь проходит на качелях между эйфорией и депрессией, между кайфом и похмельем. Потому и «Сын артиллериста» исчез из школьной программы. А ведь это основополагающее стихотворение советской цивилизации! Разрушителей и слабонервных нытиков на таких стихах не воспитаешь… Значит, долой!

Он прошёл сотнями дорог Великой Отечественной, а уже в пожилом возрасте побывал на китайской границе во время конфликта на Даманском и во Вьетнаме, когда шла война с американцами. И, как встарь, в «Правде» появлялись его новые репортажные стихи с отзвуками артиллерии. Он понимал, что противостояние СССР и КНР трагедия, радоваться победам тут не приходится. И писал об этом без фанфарного шума: «Человек, заслуживающий того, чтобы называться человеком, не вправе радоваться числу так называемых «чужих» могил или «чужих» вдов. В конце концов на земле нет ни чужих могил, ни чужих вдов, ни чужих слёз. Все слёзы на земле человеческие слёзы» так закончил Симонов свои «Мысли вслух» с реки Уссури в «Правде».

За его спиной, как и за спиной советского народа, ни с чем не сравнимый опыт Великой Отечественной. Ведь Симонову довелось стать автором главных стихотворений той войны. И рождались они, когда были остро необходимы. Как хлеб, как оружие. В войну он сумел стать голосом поколения и это было самое героическое поколение в истории. Причём не на волне побед Симонов вошёл в народное сознание, а в те дни, когда многие считали гитлеровцев непобедимыми.

Симонов поддержал народ и армию в дни, близкие к отчаянию, в дни беспросветных невзгод и отступлений. Но 13 июля на Буйничском поле под Могилёвом он оказался в расположении 388-го стрелкового полка, стоявшего насмерть. Увидел 39 сожжённых немецких танков. Красноармейцы, с которыми он там познакомился, навсегда стали для Симонова образцом мужества. Им чудом удалось выйти из окружения. Как трудно было в те дни разглядеть в потемневшем небе будущую победу! Тяжкое настроение первых месяцев войны Симонов выразил в беспощадных, горьких стихах:

Опять мы отходим, товарищ,

Опять проиграли мы бой.

Кровавое солнце позора

Восходит у нас за спиной.

Мы мёртвым глаза не закрыли.

Придётся нам вдовам сказать:

Мы слишком с тобою спешили,

Чтоб долг им последний

отдать…

Он написал самое суровое фронтовое стихотворение. Это «Если дорог тебе твой дом…», или «Убей его!» Стихотворение, ставшее призывом, лозунгом 1942 года. Эти строки помогли армии выстоять под нечеловеческим давлением и добиться перелома в войне. Но в том же году было опубликовано в «Правде» и самое нежное из фронтовых стихотворений «Жди меня». Молитва о любви и верности. Наверное, нет в истории русской поэзии стихотворения, которое так часто повторяли в трудную минуту. Оно помогло миллионам людей, знавших наизусть строки, которые Симонов поначалу считал слишком личными, не подходящими для публикации…

Невозможно забыть, как читал он «Жди меня» с эстрады в конце семидесятых, незадолго до смерти. Постаревший, осунувшийся рыцарь советского образа, он не прибегал к театральным интонациям, не повышал голос. А огромный зал прислушивался к каждому слову… Война принесла нам столько потерь, столько разлук, столько ожидания, что такое стихотворение не могло не появиться. Симонову удалось воссоздать в стихах и государственное измерение войны, и армейское, и человеческое, личное.

И стихи повлияли на ход войны, на судьбы людей! Симонов писал много лет спустя: «Помню лагерь наших военнопленных под Лейпцигом. Что было! Неистовые крики: наши, наши! Минуты и нас окружила многотысячная толпа. Невозможно забыть эти лица исстрадавшихся, измождённых людей. Я взобрался на ступеньки крыльца. Мне предстояло сказать в этом лагере первые слова, пришедшие с Родины… Чувствую, горло у меня сухое. Я не в силах сказать ни слова. Медленно оглядываю необъятное море стоящих вокруг людей. И наконец говорю. Что говорил не могу сейчас вспомнить. Потом прочёл «Жди меня». Сам разрыдался. И все вокруг тоже стоят и плачут… Так было».

Про политрука нашей роты

Сколько вздорных обвинений в последние годы приходится слышать о наших комиссарах, политруках… Не стесняются даже цитировать геббельсовскую пропаганду: «Бей жида-политрука, морда просит кирпича!» Кстати, здесь очевидна топорная работа пропагандистов третьего рейха. Этот стишок наверняка напел им какой-нибудь предатель из числа русских эмигрантов или советских перебежчиков. Но немцы неаккуратно переписали его вирши: в оригинале наверняка было не «кирпича», а «кулака» рифма-то напрашивается. Но в печать, на плакаты, пошёл ошибочный вариант. Всё-таки небрежно в рейхе относились к работе с «недочеловеками», слишком презирали противника, на чём и просчитались… А Симонов к 15-летию Победы написал о политруках так, что и сегодня горло перехватывает при чтении:

У него было длинное имя,

У политрука нашей роты,

За четыре кровавых года

Так война его удлинила,

Что в одну строку не упишешь:

Иванов его было имя,

И Гриценко, и Кондратович,

Акопян, Мурадов, Долидзе

И опять Иванов, и Лацис,

Тугельбаев, Слуцкий, и снова

Иванов, и опять Гриценко…

На политрука нашей роты

Наградных написали гору.

Раза три-четыре успели

Наградить его перед строем,

Ну а чаще не успевали

Или в госпиталях вручали.

Две награды отдали семьям,

А одна, говорят, большая,

Его так до сих пор и ищет…

Когда умер в четвёртый раз он,

Уже видно было победу…

В этих эпических строках правда о советской цивилизации. С дружбой народов, объединённых коммунистическими идеалами. С укладом, сутью которого было понимание долга, жизнь не ради собственной шкуры, а для нескончаемой преемственности будущих поколений. И это лучшее бессмертие!

Что до правды о политруках напомню лишь главный факт. В действующей армии каждый третий погибший был коммунистом. А если добавить к ним идейных комсомольцев, мы увидим, что стержнем победного воинства стали именно те, для кого Красная звезда, Серп и Молот были не просто государственной эмблемой, но символом коммунистической идеологии. С её верой в то, что человек должен совершенствоваться, стремиться к более справедливому и разумному укладу. Что не для рабства мы рождены и не для топтания на месте. За это стоило сражаться. Ещё после первой своей войны, в Монголии, Симонов написал «Далеко на Востоке». Мощную поэму о танковом сражении без прикрас, с шершавым натурализмом. И в финале поэмы поклялся:

Революция!

Наши дела озарены твоим

светом,

мы готовы пожертвовать

для тебя

жизнью,

домом,

теплом.

Встать!

когда говорят об этом,

ради чего мы живём

и, если надо,

умрём!

В нынешний канон истории Отечества эта правда не входит. Её изгнали из учебников и хрестоматий, смешали с грязью, объявили конъюнктурой. А ведь в партию вступали, чтобы стоять насмерть. Тут уж точно было не до приспособленчества. На Халхин-Голе Симонов впервые увидел, как защищают Родину и революцию. И эти понятия навсегда остались для него неразрывными. Революцию сегодня ненавидят. Играя на закономерном уважении к традиции, нам навязывают прямолинейное охранительство и ненависть к любым попыткам изменить, улучшить народную долю. Дескать, «богу богово, а кесарю кесарево», уважай своих начальников, уважай хозяев жизни и молчи. Вытравливается вера в социальный прогресс, который не должен опаздывать за прогрессом техническим. Нет веры в человека: сиди, потребляй и молчи. Долго ли продержится такое в мозгах трудно предсказывать. Но для нашего времени средневековые установки путь к поражению. А дворянский сын Симонов видел правду в стремлении к коммунизму, в преобразовании мира. У него было представление о будущем, к которому стремится страна. Было чему служить, за что воевать. И сегодня, перечитывая Симонова, мы не можем не испытывать стыд. Стыдно, что спасовали перед нашествием варварства и потеряли страну. Стыдно перед политруками, не вернувшимися с войны.

Неюбилейное

Юбилей Симонова проходит тихо. В школьной программе его произведения значатся где-то в дублирующем составе, «для галочки». Да, любимый поэт народа, освободившего Европу в 1945-м, Симонов не забыт, но незаслуженно оттеснён на обочину литературной жизни. В претендующих на основательность историко-литературных исследованиях его наследие почти не рассматривают. Не существует научных переизданий симоновской поэзии, прозы и драматургии, хотя он остаётся одним из самых читаемых наших поэтов и романистов.

Впрочем, такова ныне судьба всех писателей-коммунистов. Антисоветская люстрация в культуре (как и везде!) приводит только к одичанию. Но в ответ мы должны работать, а не унывать. И пускай нас поддерживают слова великого советского поэта:

Ничто нас в жизни не может

Вышибить из седла!

Такая уж поговорка

У майора была.

Ничто не должно нас вышибить…

Поделиться:
Приемная КПРФ. Оставьте сообщение.